Неточные совпадения
Говоря, он чертил вставкой для пера восьмерки по клеенке, похожей на географическую карту, и прислушивался к шороху за дверями в кабинет
редактора, там как будто кошка играла бумагой.
Говорил редактор не спеша, очень внятно, немного заикаясь, пред гласными он как бы ставил апостроф...
Он мог бы не
говорить этого, череп его блестел, как тыква, окропленная росою. В кабинете
редактор вытер лысину, утомленно сел за стол, вздохнув, открыл средний ящик стола и положил пред Самгиным пачку его рукописей, — все это, все его жесты Клим видел уже не раз.
Клим Самгин был согласен с Дроновым, что Томилин верно
говорит о гуманизме, и Клим чувствовал, что мысли учителя, так же, как мысли
редактора, сродны ему. Но оба они не возбуждали симпатий, один — смешной, в другом есть что-то жуткое. В конце концов они, как и все другие в редакции, тоже раздражали его чем-то; иногда он думал, что это «что-то» может быть «избыток мудрости».
Капитан Горталов, бывший воспитатель в кадетском корпусе, которому запретили деятельность педагога, солидный краевед, талантливый цветовод и огородник, худощавый, жилистый, с горячими глазами, доказывал
редактору, что протуберанцы являются результатом падения твердых тел на солнце и расплескивания его массы, а у чайного стола крепко сидел Радеев и
говорил дамам...
Дронов, стоя у косяка двери, глядя через голову
редактора,
говорил...
— Как живем? Да — все так же.
Редактор — плачет, потому что ни люди, ни события не хотят считаться с ним. Робинзон — уходит от нас, бунтует,
говорит, что газета глупая и пошлая и что ежедневно, под заголовком, надобно печатать крупным шрифтом: «Долой самодержавие». Он тоже, должно быть, скоро умрет…
Против Самгина стоял
редактор и, дергая пуговицу жилета своего,
говорил...
Это раздражение не умиротворяли и солидные речи
редактора. Вслушиваясь в споры,
редактор распускал и поднимал губу, тихонько двигаясь на стуле, усаживался все плотнее, как бы опасаясь, что стул выскочит из-под него. Затем он
говорил отчетливо, предостерегающим тоном...
— Это о выставке? — спросил он, отгоняя рукописью Клима дерзкую муху, она упрямо хотела сесть на висок
редактора, напиться пота его. — Иноков оказался совершенно неудачным корреспондентом, — продолжал он, шлепнув рукописью по виску своему, и сморщил лицо, следя, как муха ошалело носится над столом. — Он — мизантроп, Иноков, это у него, вероятно, от запоров. Психиатр Ковалевский
говорил мне, что Тимон Афинский страдал запорами и что это вообще признак…
Клим видел, что Томилина и здесь не любят и даже все, кроме
редактора, как будто боятся его, а он, чувствуя это, явно гордился, и казалось, что от гордости медная проволока его волос еще более топырится. Казалось также, что он
говорит еретические фразы нарочно, из презрения к людям.
Иноков был зловеще одет в черную, суконную рубаху, подпоясанную широким ремнем, черные брюки его заправлены в сапоги; он очень похудел и, разглядывая всех сердитыми глазами, часто, вместе с Робинзоном, подходил к столу с водками. И всегда за ними боком, точно краб, шел
редактор. Клим дважды слышал, как он
говорил фельетонисту вполголоса...
Это так озадачило кавалериста, что он попросил позволения снова осмотреть лошадь, и, осмотревши, отказался,
говоря: «Хороша должна быть лошадь, за которую хозяину совестно было деньги взять…» Где же лучше можно было взять
редактора?
Редактор иностранной части «Morning Star'a» узнал меня. Начались вопросы о том, как я нашел Гарибальди, о его здоровье.
Поговоривши несколько минут с ним, я ушел в smoking-room. [курительную комнату (англ.).] Там сидели за пель-элем и трубками мой белокурый моряк и его черномазый теолог.
Он
говорил Прудону, что последние нумера «Voix du Peuple» слабы; Прудон рассматривал их и становился все угрюмее, потом, совершенно рассерженный, обратился к
редакторам...
Речи произносились на всех языках. А журналисты, писавшие о заседаниях, были больше все французы и бельгийцы. Многие не знали ни по-немецки, ни по-английски. Мы сидели в двух ложах бенуара рядом, и мои коллеги то и дело обращались ко мне за переводом того, что
говорили немцы и англичане, за что я был прозван"notre confrere poliglotte"(наш многоязычный собрат) тогдашним главным сотрудником «Independance Beige» Тардье, впоследствии
редактором этой газеты.
Но я воспользовался его сотрудничеством и, как
говорил выше, первый из
редакторов журналов предложил ему роль специального корреспондента по польскому восстанию.
Сколько мне на протяжении сорока пяти лет привелось работать в журналах и газетах, по совести
говоря, ни одного такого
редактора я не видал, не в смысле подготовки, имени, опытности, положения в журнализме, а по доступности, свежей отзывчивости и желанию привлечь к своему журналу как можно больше молодых сил.
— Отличиться хочется? — продолжал он, — тебе есть чем отличиться.
Редактор хвалит тебя,
говорит, что статьи твои о сельском хозяйстве обработаны прекрасно, в них есть мысль — все показывает,
говорит, ученого производителя, а не ремесленника. Я порадовался: «Ба! думаю, Адуевы все не без головы!» — видишь: и у меня есть самолюбие! Ты можешь отличиться и в службе и приобресть известность писателя…
Хотелось бы газетку без предварительной цензуры сварганить, отголоском Москвы ее сделать, серой Москвы — массы, а то сами знаете, какие у нас теперь газеты мелкой-то прессы: одна вопросами о духовенстве всем оскомину набила, другая — приставодержательством беглых профессоров занимается и в большую играет, а третья, смех и грех, совсем либеральная шипучка, благо ее
редактор заведение шипучих вод имеет; об остальных и
говорить нечего — все можно забить и дело сделать ахтительное.
— Неужели, — спросил, между тем,
редактор у Московского Демосфена, — все поверенные гражданских истцов будут
говорить речи, ведь таким образом и процесс не окончится до вечности?
Юлия понять не могла, что такое
говорит Мари; в своей провинциальной простоте она всех писателей и издателей и
редакторов уважала безразлично.
Главным сотрудником, по существу
редактором, так как сам был полуграмотным, Морозов пригласил А.М. Пазухина, автора романов и повестей, годами печатавшихся непрерывно в «Московском листке» по средам и пятницам. И в эти дни газетчики для розницы брали всегда больше номеров и
говорили...
Оглядываясь на свое прошлое теперь, через много лет, я ищу: какая самая яркая бытовая, чисто московская фигура среди московских
редакторов газет конца прошлого века?
Редактор «Московских ведомостей» М.Н. Катков? — Вечная тема для либеральных остряков, убежденный слуга правительства. Сменивший его С.А. Петровский? — О нем только
говорили как о счастливом игроке на бирже.
Это — яркая, можно сказать, во многом неповторимая фигура своего времени: безграмотный
редактор на фоне безграмотных читателей, понявших и полюбивших этого человека, умевшего
говорить на их языке.
Только единственная яркая бытовая фигура: безграмотный
редактор на фоне такой же безграмотной Москвы, понявшей и полюбившей человека, умевшего
говорить на ее языке.
— Любит, брат, это наша публика, —
говорил мне один из приволжских
редакторов, мой старый товарищ по Москве.
— Так ты так и
говори! — гремел он. — Так напрямик и объясняй: австрияк так австрияк, пруссак так пруссак, а мадьяр мне не сочиняй,
редактора зря не подводи. Вот что! Нешто с вас спросится? Вы намадьярите, а
редактору по шапке накладут!.. — И, видя «глубокое» впечатление, произведенное его словами и его строгим окриком, он уже смирившимся и умилостивленным тоном прибавил, укоризненно качая головой...
У Мирова был замечательный бас, — мне еще много позже
говорили: европейский бас. Но почему-то он ушел с оперной сцены. Настоящая его фамилия была Миролюбов, Виктор Сергеевич. Впоследствии он оказался очень талантливым
редактором, и его «Журнал для всех» пользовался почетной известностью.
Злополучный
редактор сидел в уголке дивана, плакал пьяными слезами и
говорил сидевшему рядом студенту...
— Холодно,
говорят, в вагоне ногам? — обратился к нему
редактор.
— Потому что все это, — начал он, — сосредоточилось теперь в журналах и в руках у
редакторов, на которых человеку без состояния вряд ли можно положиться, потому что они не только что не очень щедро, но даже,
говорят, не всегда верно и честно платят.
— Да-с, вы
говорите серьезное основание; но где ж оно и какое? Оно должно же по крайней мере иметь какую-нибудь систему, логическую последовательность, развиваться органически, а не метаться из стороны в сторону, — возразил
редактор; но Калинович очень хорошо видел, что он уж только отыгрывался словами.
— Полноте, что за вздор! Неужели вас эти
редакторы так опечалили? Врут они: мы заставим их напечатать! —
говорил старик. — Настенька! — обратился он к дочери. — Уговори хоть ты как-нибудь Якова Васильича; что это такое?
Он был и в Индии, занимался торговлей в Китае, но неудачно; потом поехал в Гаванну служить на одной сигарной фабрике, оттуда перебрался в Калифорнию, был репортером и затем
редактором газеты и — авантюрист в душе, жаждущий перемен, — приехал на Сандвичевы острова, в Гонолулу, понравился королю и скоро сделался первым министром с жалованьем в пять тысяч долларов и, как
говорили, был очень хороший первый министр и честный человек.
В антракт Тургенев выглянул из ложи, а вся публика встала и обнажила головы. Он молча раскланялся и исчез за занавеской, больше не показывался и уехал перед самым концом последнего акта незаметно. Дмитриев остался, мы пошли в сад. Пришел Андреев-Бурлак с
редактором «Будильника» Н.П. Кичеевым, и мы сели ужинать вчетвером.
Поговорили о спектакле, о Тургеневе, и вдруг Бурлак начал собеседникам рекомендовать меня, как ходившего в народ, как в Саратове провожали меня на войну, и вдруг обратился к Кичееву...
Я не буду
говорить о том, которое из этих двух сказаний более лестно для моего самолюбия: и то и другое не помешали мне сделаться вольнонаемным
редактором"Красы Демидрона". Да и не затем я повел речь о предках, чтобы хвастаться перед вами, — у каждого из вас самих, наверное, сзади, по крайней мере, по Редеде сидит, а только затем, чтобы наглядно показать, к каким полезным и в то же время неожиданным результатам могут приводить достоверные исследования о родопроисхождении Гадюков.
Мне было тяжело и обидно даже думать о таком обороте дела, и я употреблял все усилия, чтобы кончить дело миром. Опять начались бесплодные хождения к «только
редактору», который ударял себя в грудь и
говорил...
Один
редактор «толстого журнала»
говорил, что слишком много описаний и мало сцен, а другой — что описаний мало.
Мое отчаяние продолжалось целую неделю, потом оно мне надоело, потом я окончательно махнул рукой на литературу. Не всякому быть писателем… Я старался не думать о писаной бумаге, хоть было и не легко расставаться с мыслью о грядущем величии. Началась опять будничная серенькая жизнь, походившая на дождливый день. Расспрощавшись навсегда с собственным величием, я обратился к настоящему, а это настоящее, в лице
редактора Ивана Ивановича,
говорило...
— Как же, —
говорю, — его редактором-то сделали?
Спрашиваю только уж о самых практических вещах: вот,
говорю, к удивлению моему, я вижу у вас под одним изданием подписывается
редактор Калатузов… скажите мне, пожалуйста… меня это очень интересует… я знал одного Калатузова в гимназии.
Он
говорил о людской несправедливости, о редакционном кумовстве, о неумении выбирать и ценить людей
редакторами и издателями.
Если мне скажут, что у какой-нибудь газеты уже 50 тысяч подписчиков, то я везде стану
говорить, что
редактор поступил на содержание.
Я не
говорю уже об актерах и купцах, но ты трогаешь, например, редактора-издателя «Русского Мира», а он все-таки полковник.